Текст: Светлана Иванова
Издание: Медведь, февраль 2010
Публикуется по согласованию с редакцией.

Марианна, народ волнуется. Скажите, закроют ли вашу "Неделю с Марианной Максимовской" на РЕН ТВ или нет?
— Программа существует уже седьмой год, что меня саму удивляет. Мы пришли на РЕН ТВ в 2003-м, после окончательного разгрома команды "старого" НТВ, и никто не думал, что в такую гибельную для политической журналистики эпоху мы вообще так надолго задержимся в эфире. Честно говоря, мне за эти годы надоело искать небанальные варианты ответов на один и тот же вопрос: "Когда же вас наконец закроют?". Ничего вечного не бывает, но пока все в порядке

Вы можете назвать себя абсолютно независимым журналистом? Бывает, что на вас оказывают влияние, как это происходит?
— Абсолютной независимости нет. Одни зависят от рекламодателей и рейтингов, другие – от акционеров, третьи – от цензоров из чиновничьей среды. Но в свободных странах журналисты могут выбрать редакцию по степени близости убеждений. А у зрителей есть выбор, какой именно канал смотреть. У нас в стране с выбором проблемы. Что касается "Недели", то обстоятельства сложились таким образом, что границы нашей профессиональной свободы, безусловно, шире, чем у многих. Но и я прилагаю много сил, чтобы убедить, к примеру, кого-то из власть имущих дать нам интервью по тому или иному острому поводу, что принцип "не пущать" в эпоху интернета устарел. Чаще всего мне это удается. И материал выходит, даже если есть сопротивление кого-то из влиятельных людей или ведомств. Но при этом я всегда помню, что эфир программы "Неделя" не мой собственный. У любой редакции есть информационная политика, свои правила. Никто не отменял и правила про то, что девушку танцует тот, кто ее ужинает. Мне всегда везло – я выбирала меню по вкусу. Все двадцать лет, которые я провела на телевидении, я работала в тех редакциях, чью информационную политику я разделяла. Мне не приходилось думать одно, в эфире говорить другое, а делать третье.

Угрозы серьезные были?
— Ну бывают какие-то опасения. Занимаясь журналистикой, ты рискуешь. Даже если не расследуешь факты коррупции на Северном Кавказе, а всего-то спрашиваешь какого-нибудь певца про ремейки. Если серьезно, то суть профессии такая – рисковать. Но думать об этом неправильно, мешает нормальной работе.

А если звонят и говорят: у тебя же дочь…
— Да нет, это только в книжках так пишут. (Смеется.) Так банально редко угрожают. И вообще, если звонят и предупреждают, а не сразу бьют и стреляют – это уже неплохо. Но проблема в другом.

В чем же?
— Не все журналисты сейчас понимают, зачем вообще стараться. Зачем тратить жизнь на работу, которая стала неуважаемой. Вот у меня дочь, она учится на втором курсе журфака МГУ, хотя я была против такого ее выбора будущей профессии. По многим причинам. И прежде всего из-за нынешней ситуации в профессии. Из-за готовности многих даже не подчиниться цензуре, а опережать ее, стать "лучшим учеником", перестраховываться, даже когда сверху еще ни о чем не попросили. Работать по принципу "как бы чего не вышло". Вышло в итоге так, что журналистику в обществе не уважают. И так называемых серьезных журналистов тоже. Звезды сейчас – из развлекательных программ. Вот там сейчас – да, раздолье. И суперконцерты, и мегашоу, о которых в девяностые даже думать никто не мог.

А кто виноват в том, что возникло такое положение дел?
— Власть не просто так стала закручивать гайки, ту же прессу зажимать. Есть общественный заказ. Общество захотело променять свои политические права и свободы на стабильность, предсказуемую жизнь в кредит и поездки в Турцию в отели all inclusive. И многим действительно в нынешней жизни нравится, я это понимаю. Проблема сложившейся системы в том, что, случись что с человеком – все, жаловаться ему некуда. Справедливости он, скорее всего, не добьется. Нет ни независимых судов, ни той же независимой прессы. У меня недавно был показательный случай на питерском Экономическом форуме. За завтраком я оказалась за столом с молодым человеком в дорогом костюме, остроносых крокодиловых ботинках и с золотыми часами. И вот этот, очевидно, бизнесмен обращается ко мне в довольно панибратском стиле: "Меня тут рейдеры атакуют, не могу отбиться: суд куплен, прокурор куплен, все кругом куплено… Вы там, типа, у себя на телевидении расскажите об этом беспределе". Я его спрашиваю, сначала издалека: "А за кого, если не секрет, вы голосовали?" – "За Единую Россию". – "На какие-нибудь акции протеста ходите?" – "Нет, что я, дурак?" – "Хорошо. Когда посадили Ходорковского, радовались?" – "Конечно! Он же все своровал!" – "Ну а ваш бизнес кристально честен? Взяток не давали?" Смотрит молча. "С какими-нибудь налоговиками не договаривались? А почему именно вас теперь надо защищать, если вы сами голосовали за эту систему?" Он обиделся: "Ах вот как вы ставите вопрос…" Доел свой омлет и ушел. Я не радуюсь чужому несчастью, но просто не надо одну власть винить во всем, что происходит в стране. Мы сами ее, власть, подталкиваем, своим соглашательством.

Марианна, а вы-то зачем на рожон лезете? Или у вас гены какие-то другие?
— Я ни на какой рожон не лезу. И ничего особо выдающегося не делаю. Что касается генного набора, то мои родственники действительно были достаточно пассионарными. Участвовали в революции, причем с разных сторон баррикад. Мой дед- боевой генерал, прошел всю войну. Моя бабушка встретилась с ним на фронте в 1942 году, вместе они прожили долгую и счастливую жизнь. И бабушка всегда работала, хотя в общем-то спокойно могла бы этого не делать. У меня в роду все всегда что-то делали. Со стороны мамы у нас все женщины гуманитарии, и все с высшим образованием – такой, знаете, предмет для особой семейной гордости. Еще моя прабабушка при царской власти окончила Высшие женские курсы.

Вы революционерка по сути?
— Нет, конечно. Просто я люблю свое дело, которое подразумевает интерес ко всему, что происходит вокруг. Еще, занимаясь журналистикой, неплохо иметь хоть какую жизненную позицию. Знаете, помогает в работе.

Где работает ваша дочь?
— Она учится. И подрабатывает, конечно. Например, одно время работала продюсером в телешоу. Сама устроилась, я не имела к этому никакого отношения. Кстати, сама и на журфак поступила, без всякой помощи с моей стороны. Для меня это было принципиальным моментом. Она поступила со второго раза. Первый раз провалилась.

У нее ваша фамилия?
— Моя. Это большая проблема, как у каждого ребенка, который приходит в ту же область, в которой работают родители. Но Саша с этим справляется. Поначалу в разных редакциях, где она готовила статьи для поступления в МГУ, ей предлагали взять псевдоним. Она не согласилась.

Вы сейчас преподаете на журфаке. Изменилась ли мотивация: зачем сейчас идут в журналистику?
— Мотивация, конечно, другая. Политические программы сейчас мало кого привлекают. Дочь меня успокаивает, что в политическую журналистику она совсем не собирается. ТВ-развлечения, правда, тоже не ее жанр. Надеется попасть в так называемый умный глянец. Сейчас подобные издания начинают выполнять совершенно не свойственные глянцу функции: они становятся площадкой для важных общественных дискуссий, в них печатаются статьи на острые политические темы, известные авторы с собственным взглядом на жизнь пишут свои колонки, и там нет ни цензуры, ни самоцензуры. Когда политические дискуссии ведутся на страницах журнала Elle – это, конечно, не совсем нормально. Но недавно я участвовала именно в такой дискуссии.

Может, это хорошо?
— Просто это означает, что у образованной и "продвинутой" части населения есть потребность обсуждать серьезные темы. А журналы, очевидно, чувствуют это потребность, да и у самих, что называется, наболело… В девяностые в стране была искренняя журналистика. Хотя и тогда, конечно, и заблуждались, и ошибались – с кем не бывает. Но журналисты были искренни в работе. Не так давно телевизионное начальство заговорило про необходимость найти новый телевизионный язык, чтобы вернуть интеллектуальных зрителей. Не надо никакого нового языка, верните искренность и смысл. Зрители тоже вернутся.

Чему вы учите будущих журналистов?
— Пришло поколение, во многом зомбированное пропагандой. Представьте себе, им семнадцать. Последние девять лет по телевизору показывают то, что там показывают, они другого не знают, просто не видели! Они с восьмилетнего возраста это смотрят. Многие, например, искренне считают, что во всех бедах России виновата Америка. Я их спрашиваю: "Хорошо, а где люди лучше живут, в России или Америке?" "В Америке, конечно!" – говорят мне эти молодые люди, при этом как-то по-совковому завидуя этой далекой Америке. Они видят, как в России живет большинство и меньшинство, слышат те же разговоры родителей о том, сколько стоит какая-нибудь справка из СЭС для открытия мелкого бизнеса. Знают, что какому-нибудь держиморде из местной управы слово поперек сказать нельзя и нет на него никакой управы. Но при этом во всем винят не власть, а Америку. Или Саакашвили какого-нибудь. А еще Ющенко и Прибалтику, где не любят русских. Они усвоили из телевизора, что Россия – в кольце врагов, что НАТО злобно подползло к нашим границам и вот-вот нападет. Но при этом спросите у этих семнадцатилетних ребят, которым чудовищно плохо преподают историю в школе, что такое пакт Молотова-Риббентропа. И прочему, например, нас не любят в той же Прибалтике. Большинство вам не ответит. А еще это абсолютно прагматическое поколение. Им важен успех, и зачастую они готовы добиваться его любой ценой.

Как вы это ломаете? Или не пытаетесь?
— Я не собираюсь никого ломать. Когда в начале нулевых годов началось наступление на свободу прессы, начал меняться дух в журналистике и обществе, некоторые мои коллеги на разных семинарах предлагали молодым журналистам не поддаваться давлению со стороны начальства, не соглашаться на вводимую цензуру и в случае введения жесткой цензуры в редакции увольняться. Ну ладно еще в Москве, где есть все-таки возможность получить работу. А представьте себе небольшой город всего-то с парой редакций. Что значит – не соглашаться и увольняться? Может, еще публичное самосожжение устроить в знак протеста против цензуры? Это, конечно, не выход. Надо быть реалистами. У меня другой рецепт – тактика малых дел. Сегодня уговорить редактора сделать материал о проблемах ЖКХ, завтра – еще о какой-то социальной проблеме. Все же лучшем, чем вообще ничего.

Сейчас у журналистов есть выбор?
— Сейчас – почти нет. Конечно, тотальной цензуры тоже нет, в том числе на телевидении. Есть отдельные замечательные издания, программы и авторы, есть куда более свободные радиостанции, есть совсем свободный интернет. Но все же это вариант, когда от шагреневой кожи мало что осталось – вся съежилась.